Сделать домашней|Добавить в избранное
 



 

Моя жизнь. Рассказ сиамской кошки

Автор: flashsoft от 19-04-2013, 23:54
Моя жизнь. Рассказ сиамской кошки
Моя жизнь. Рассказ сиамской кошки


Я сиамская кошка Марфуша и живу с хозяевами. Они зовут меня еще уважительно «кот Марфик», а когда ругают, то «собакошка» или «кошкопес» - якобы, что я иногда кусаюсь.
По утрам я встаю первой и иду на кухню, проверить миски. Но за ночь в них все подъедено. Я сажусь рядом и жду, когда встанут хозяева - шуметь и будить их нельзя. Потом встает и выходит на кухню хозяин. Я подхожу к нему, потягиваясь и тихонько мякая, трусь об его ноги. Он меня гладит и похлопывает по спинке, но просить еду у него бесполезно – у него еды нет, ему самому ее дают, как и мне из холодильника. Надо ждать хозяйку. Я сажусь у своего блюдца и опять терпеливо жду, иногда подремываю сидя. Но сколько можно ждать? Я не выдерживаю и иду посмотреть, не встала ли она. Если она уже проснулась, но все еще лежит, то можно поднять крик и потребовать еду. Когда я подхожу к спальне и заглядываю в приоткрытую дверь, мне кажется, что глаза хозяйки только что закрылись, и ресницы еще чуть-чуть дрожат. Я некоторое время стою на пороге в нерешительности, потом осторожно запрыгиваю на постель и, крадучись, стараясь не наступить на тело под одеялом, иду к ее лицу на подушке посмотреть. Глаза закрыты, но мне кажется, что она не спит. Я на всякий случай обнюхиваю ее лицо и нечаянно касаюсь своим влажным холодным носом ее сухого теплого носа – она бормочет что-то и, отпихивая меня, вытирает нос рукой, но глаза так и не открывает. Притворяется, ясно.
Я сижу на полу у кровати и жду еще немного. Потом деликатно трогаю одним коготком торчащий из-под одеяла локоть – сильнее трогать опасно, можно получить нашлепку. С кровати опять доносится сердитое бормотание, и локоть убирается под одеяло. Делать нечего, я ухожу опять на кухню и жду там.
А! Чуть было не пропустила! Хозяин пошел в спальню – наверное, будить. С таким подкреплением мы ее живо подымем. Я бегу следом. Ну, вот, теперь другое дело. Теперь можно действовать смелее. Хозяйка, наконец, встает, с закрытыми еще глазами натягивает и запахивает халат, сонно бормоча:
- Ну, иду уже, иду, Марфуша!
Я с голодными воплями гоню ее на кухню, путаясь в ногах. На подходе к кухне я, постоянно оглядываясь, забегаю вперед и поднимаю истошный крик. Кричать надо как можно громче и противнее, чтобы сначала – к холодильнику, достали оттуда еду и дали мне, а все остальное потом. Что дадут, тоже зависит от того, как кричишь. Когда крик бывает особенно убедительным, мне дают мою любимую кильку в томатном соусе… Но хозяйка сначала зачем-то долго моет мою миску – я опять возмущенно ору – и только потом открывает холодильник и накладывает что-то в миску из баночки. Потом ставит миску с едой на пол - всегда в одном месте. Я тесно сопровождаю весь этот процесс и кидаюсь к выбитой, наконец, с таким трудом еде.
Однажды хозяйка достала из холодильника рыбу, но вместо того, чтобы дать ее мне, оставила на столе и направилась, было, прочь из кухни. Рыба уже лежала вот тут на столе и пахла, а она уходила! Это предательство так возмутило меня, что я погналась за хозяйкой и с воплями укусила ее за пятку. Хозяйка вскрикнула от неожиданности, в сердцах вернулась и положила со стола в мою миску на полу несколько кусков рыбы, с досадой что-то ворча себе под нос. Я с жадностью проглотила эту рыбу, не обращая внимания на хрустящую местами ледком мякоть, потом присела было умываться, и тут меня насквозь пронял изнутри цепенящий холод. С утробным мявом кинулась я к батарее отопления - благо была зима и уже хорошо топили – прижалась боком к горячему металлу и так стояла, пока лед внутри не растаял. Все это время хозяйка надо мной смеялась и жалела меня, а хозяин ругал за плохое поведение меня, а за одно и хозяйку за то, наверное, что она позволяет кошке безнаказанно себя кусать – сам бы он, конечно, не упустил возможности меня за это нашлепать.
Когда, насытившись и широко облизываясь, я отхожу от своего блюдца, хозяева еще только садятся за стол завтракать. Я уже сыта, но память о недавнем голоде и азарт во мне еще не угасли, и я вскакиваю на свободный стул, на всякий случай проверить, что они едят. Я становлюсь передними лапами на стол, а задние остаются на стуле – таковы правила сложившегося с годами компромисса - совсем залезать на стол нельзя, а двумя лапами можно. Но и так передвигаясь только передними лапами по столу, я могу обследовать большую его часть, дотянуться как можно дальше и понюхать хотя бы издалека. Если до чего не дотягиваюсь, то можно попытаться подтянуть к себе лапой и тоже понюхать. Видя мои мучения, хозяйка иногда пододвигает мне какое-нибудь блюдо поближе, чтоб я могла понюхать. Правда, ничего интересного я не нахожу. Может быть, то, что они держат в руках и откусывают – может быть это очень вкусно? Я залезаю на колени к тому, кто ближе, и тянусь носом к руке с куском. Но руку от меня отводят далеко, так, что не дотянуться. Тогда я нюхаю, чем пахнет изо рта… Нет, что-то они не то едят. Даже странно. И не интересно. Кильки, наверное, им не хватило. Я слезаю со стула и сажусь на пол у стола умыться, как следует, а потом иду греться на свой коврик у батареи, пережидая их еду.
Если свободного стула нет, то я с самого начала сажусь на полу у стола, время от времени поднимаюсь на задние лапы и вслепую пытаюсь ощупать когтистой передней лапой край стола – не лежит ли там чего-нибудь. Как правило, там ничего не лежит, но хозяйка, увидев мою лапу, кладет на это место кусочек колбасы. Колбасу я обычно не ем, но тут хватаю кусок, думая, что я ворую, уношу под стол и там съедаю свою добычу.
Иногда мне дают мясной фарш и при этом оба смотрят, как я ем. Фарш я ем лапой, потому что если к нему нагибаться, то он очень сильно пахнет. Но хозяйка почему-то ругается на меня, когда я широким жестом стряхиваю остатки фарша, застрявшие между когтей, по сторонам.
Умывшись, я сажусь на подоконник погреться на солнышке и смотрю вниз на улицу. Там бегают собаки, кошки… Хозяйка насыпает через форточку пшена воробьям. Они слетаются гурьбой и начинают клевать, по очереди поднимая головы, чтобы отслеживать опасность. Я сначала спокойно и сыто жмурюсь на них, сладким голосом тихонечко подманивая: «Мря-кя-кя-кя…». Воробьи видят меня, но не обращают внимания, давно поняв, что кошка за стеклом ничего им не сможет сделать, и потому ведут себя нагло и пренебрежительно. Это их поведение и невероятная близость - вот здесь, только лапу протянуть и схватить – быстро выводят меня из себя. Я начинаю возмущенно орать сначала на воробьев, а потом поворачиваюсь к хозяевам и кричу на них, жалуясь и прося помочь поймать обнаглевших птиц. Хозяйка притворно сочувствует:
- Да, Марфик, да. Вот мы сейчас этих птичек! – и зовет на помощь хозяина - К Марфику опять птички прилетели и смеются над ним – поймай Марфику воробышка!
Хозяин тоже сочувствует, но ничем помочь не может и только разводит руками. Я не выдерживаю всего этого и, возмущенно оглядываясь, ухожу с подоконника, чтобы не видеть больше наглых воробьев и не расстраиваться.
Но однажды я на воробьях отыгралась. Это было летом на даче. Я шла по траве, и вдруг вот так же, как сейчас, слетелись воробьи и тоже начали дразнить меня, с громким чириканьем снуя туда-сюда над моей головой. Я залегла, распласталась по земле, но спрятаться было некуда, и, конечно, они меня прекрасно видели сверху и соревновались друг перед другом в дерзости – кто ближе ко мне подлетит, дразнили и издевались над тем, что я, как дура, лежу тут на них «в засаде» на самом виду. При малейшем моем движении они бросались в сторону и тут же снова возвращались. Возмущение придало мне силы, и каким-то неимоверным рывком в страшном прыжке я схватила лапами в воздухе самого нахального, самого раскормленного из них и прижала его к земле. Остальные подняли жуткий крик и взметнулись вверх. Я схватила воробья зубами – он сразу затих – и, пружинисто, как тигр, приседая и сводя лопатки на спине, понесла теплую добычу в укромное место за сараем. Но тут хозяйка пронзительно завизжала, показывая на меня пальцем. Хозяин бросился мне наперерез, схватил меня и стал трясти. В этой тряске я не удержала воробья – все-таки он был очень крупный, отъевшийся за лето, он не входил в рот целиком, и я не удержала его – он выпорхнул и полетел. Хозяин тут же выпустил меня. Я рванулась и понеслась за воробьем прямо по грядкам, не разбирая дороги, задрав голову и не спуская глаз с воробья, пока не налетела на парник. Воробей, видимо, слегка помятый, далеко не улетел, а сел тут же поблизости на провода, чтобы перевести дух. Друзья по стае, видевшие, как его поймали и с ужасом метавшиеся над огородом, перестали кричать и тоже сели на провода, но поодаль. Он сидел один, а они все сидели кучкой в сторонке, неодобрительно и молча поглядывая на него и сторонясь, как будто он заразный. Потом они снялись и улетели, не проронив ни звука, а он так и остался сидеть один. Наверное, его теперь не скоро примут в стаю.
Иногда, когда еще тепло, меня выпускают погулять на балкон. Но как только я туда выхожу, с соседних деревьев обязательно прилетает большая ворона. Она садится на перила и смотрит вниз на меня, мотая головой, как будто прицеливаясь и собираясь долбануть меня по башке своим клювом. А клюв у нее огромный и тяжелый. Я забиваюсь в угол и прижимаюсь к полу, но она не сводит с меня глаз. На мое счастье скоро появляются хозяева, машут руками на ворону и кричат. Ворона нехотя поднимается в воздух и без всякого страха улетает, а меня затаскивают обратно в дом. Вот и все гулянье.
То ли дело на даче, куда меня вывозят летом. Там я ношусь с круглыми от возбуждения глазами, ем какую-то траву, инстинктивно выбирая ее по запаху, прячусь от хозяев за каждым кустом, но тут же выскакиваю по первому их зову, если хочу есть. А если я сыта, то меня им не дозваться – хорошо лежать себе спокойно в густой траве в шаге от охрипшей уже хозяйки и только лениво жмуриться, ничем не выдавая своего присутствия и не проявляя никакого интереса к ее зову, если мне это не нужно. Особенно приятно лежать в густых, тенистых и пахучих зарослях моркови. Но потом они заметили мою слабость к моркови, и стали там быстро меня находить – чуть что - идут к гряде с морковью, раздвигают кустистую зелень, и – вот она, я! Невинно и дружелюбно смотрю, как будто и не слышала, что меня только что и долго звали. А еще на даче я ловлю по ночам мышей в соседских сараях и поутру обязательно приношу мышку на крыльцо – показать хозяевам. Они меня за это хвалят, а мышку поддевают лопатой и уносят закапывать.

Наконец хозяин, одевшись, уходит из дому, а хозяйка долго еще стоит перед зеркалом и что-то копошится. Я приношу в зубах свою веревочку с бантиком на конце, кладу перед нею и прошу поиграть – мне нужно размяться. Она долго не соглашается, но потом, наконец, берет веревочку и начинает небрежно крутить ею перед моим носом. Но я же не котенок какой-нибудь для таких примитивных игр. Со мной надо играть, как следует. Я быстренько, пока она не передумала, бегу в засаду за шкаф и оттуда выслеживаю эту дичь, выбирая момент для стремительного, мощного броска. Но хозяйка, видимо, не понимает нашей игры, бросает веревочку, одевается и уходит.
Днем в квартире становится тихо, пусто. И я ложусь снова спать. Сплю сначала на подоконнике, потом на кровати, где пахнет хозяйкой, потом в кресле, где пахнет хозяином. Хозяйка оставляет мне немножко еды, поэтому время от времени я встаю и иду на кухню к своей миске перекусить. А потом снова ложусь спать. Просыпаюсь, когда начинает уже темнеть. Скоро должны придти хозяева. Я встаю, выхожу в прихожую и, зевая, сажусь там, напротив двери дожидаться их. Ждать приходится долго. Скучно и хочется есть.
Первой приходит хозяйка. Как только она начинает царапаться в дверь с той стороны, я с этой начинаю громко орать. Встреча наша проходит бурно. Я с силой трусь об ее ноги и кричу, она меня гладит и что-то ласково мне говорит. Пока она раздевается в прихожей, я проверяю, что она принесла в сумках, которые поставила тут же на пол. Запахов много, и я не успеваю разобраться, потому что она уже подхватывает сумки и несет их на кухню. Я с криками бегу следом, путаясь у нее в ногах, чтобы она обо мне не забыла.
Но, видимо, я увлеклась криками радости от встречи, и мои крики о голоде были не такими убедительными. Потому что дали мне что-то совсем не интересное. Ткнувшись было в миску, я только понюхала и с возмущенным криком обернулась на хозяйку, пытаясь возражать. Но она была уже так увлечена другими делами, что не обратила на меня никакого внимания. Спорить теперь бесполезно, и к тому же так хочется есть, что придется съесть, что дали. По началу я еще пытаюсь выбрать из мешанки маленькие кусочки рыбы, но потом съедаю все подряд. Хорошо еще, что быстро дали – видно, было все готово. Потому что самое трудное – это ждать.
Подкрепившись, я иду посмотреть, какую еду хозяйка готовит себе. Но в это время раздается звонок в дверь, и мы обе бежим в прихожую, думая, что это хозяин. Но это не хозяин, а соседка, от ног которой всегда пахнет собакой. Оставив ее за дверью, мы с хозяйкой возвращаемся на кухню. Посидев немного у ее ног, я снова иду в прихожую к двери встречать хозяина.
Однажды я выскользнула незаметно в эту дверь, чтобы изучить окрестности. Я поднялась по ступеням лестницы на самый верхний этаж и стала думать, как бы мне пробраться на чердак, откуда доносилось так много интересных запахов. Но тут вышел какой-то толстый мальчишка, схватил меня и затащил к себе в квартиру. Там он сначала нормально играл со мной, но потом стал тискать, и я его ободрала. Он схватил меня больно за лапы, так что я заорала, вышвырнул на лестницу и захлопнул дверь. На мои крики и злобное ворчание откуда-то снизу прибежали хозяева, которые меня – судя по их радости – уже не надеялись найти, схватили в охапку, унесли домой и даже не налупили, а стали усиленно кормить.
А в другой раз, когда я пыталась сбежать, меня, не заметив, закрыли в узком проеме между двумя входными дверьми. Там было так мало места, что я не могла даже лечь – так и простояла на лапах допоздна, пока хозяева не открыли внутреннюю дверь, собираясь идти меня искать. Я так устала стоять между дверьми, что тут же в прихожей завалилась на бок и так лежала, вытянув лапы, пока не восстановила силы.
И еще в эту дверь как-то втащили новый диван, а пока его ставили, я, конечно, полезла под него, посмотреть, что там. Не успела я ничего понять, как диван поставили на меня прямо выпуклым пузом. Я была цела, но долго не могла даже набрать в грудь воздуха, чтобы пискнуть. Хозяева меня долго звали, а я не могла подать голос. И только потом, как-то собравшись с силами, я издала, наконец, слабый сдавленный звук, и они таки его услышали и сняли с меня этот тяжеленный диван.

Когда хозяин, наконец, приходит, я не подаю виду, что ждала его – сижу, подвернув лапки под себя, и смотрю в сторону. Но приходит хозяйка, и сдает, показывая на меня пальцем:
- Тебя ждет.
- Здравствуй, Марфик, - приветливо говорит хозяин и легонько гладит меня по голове. Я равнодушно принимаю это приветствие: ну, гладишь и гладь. Но стоит только хозяину снять пальто и ботинки, меня, наконец, прорывает: не в силах больше сдерживаться, я пружинисто вскакиваю и - с призывным «Мррр» - отлетаю по коридору в сторону спальни. Здесь я останавливаюсь и, оглядываясь, снова издаю свое призывное «Мррр».
- Вот зачем она тебя ждала! – каждый раз говорит хозяйка.
Конечно, кошке нужно хотя бы раз в день «напрячься», и хозяин каждый день играет со мной по вечерам, так уж у нас заведено – еда за хозяйкой, а игры за хозяином. Еду мне дают несколько раз в день, а играют только раз, и я целый день эту игру жду.
В ответ на мои призывы хозяин подхватывается и делает вид, что бросается за мной в погоню:
- Фррр, фррр, - громко кричит он и хлопает в ладоши.
Я радостно убегаю с горящими глазами и распушенным хвостом, поднятым трубой. Уходя от него, я пулей пролетаю в комнату и чертом скачу по спинкам кресел и дивана. Он пытается меня схватить, но я изворачиваюсь, проскальзываю у него между рук, и он хватает меня только, когда я в притворном ужасе прижимаюсь к спинке дивана, делая вид, что это он загнал меня в угол, и мне некуда бежать. И тут начинается рукопашная схватка. Он быстро скручивает меня в бараний рог, прижимая мои задние лапы к моей голове. Я в такой позе ничего не сделать и ору сначала от бессильной ярости, а потом от настоящего страха – тогда пальцы его чуть-чуть ослабевают, я вырываюсь, уношусь в спальню и залезаю под покрывало прятаться. Когда хозяин вбегает в спальню, я уже лежу распластавшись и неподвижно затаившись под тонким покрывалом на кровати. Тут хозяин должен кричать:
- Где Марфуша? Нет Марфуши!
Боясь, что меня не найдут, я не выдерживаю и издаю слабый сдавленный стон. Тут хозяин, по отработанным годами правилам игры, должен с криком: «Вот она!» - наброситься на меня и сквозь покрывало мять и тискать мое тело, пока я не начинаю истошно орать, будто бы мне очень больно.
Хозяйка, хотя и знает, что мы так играем, но не выдерживает моих криков и прибегает в спальню:
- Что ты? Совсем уже затискал Марфика!
- Ничего! Он любит! – возражает хозяин, но хватку ослабляет, и на свет из-под покрывала вылезаю я - взъерошенная, помятая, полу задохнувшаяся, но не покоренная и гневно дергаю хвостом. В присутствии хозяйки хозяин дает мне чуть-чуть передохнуть, но если хозяйка не уходит, и пауза затягивается, я сама начинаю на него кричать, требуя продолжения боя.
Для следующей схватки хозяин должен сдернуть с кровати покрывало, и я немедленно ныряю под пододеяльник. Теперь начинается моя любимая игра.
Он крадучись, медленно идет на меня, выставив вперед руки и шевеля согнутыми в виде когтей огромной хищной птицы пальцами. Сквозь тонкий пододеяльник я вижу только смутный силуэт и эти когти. Он медленно движется на меня, но не хватает, играя на моих нервах. Вот его тень уже накрывает меня, мне становится страшно, я ору, а он все не нападает. Я не выдерживаю, выскакиваю наружу и бросаюсь на его руки. Он во время отдергивает их и снова начинает – уже с рычанием – ко мне приближаться, шевеля этими ужасными скрюченными пальцами. Не сводя с них глаз, я падаю на бок, передними лапами хватаю и прижимаю к себе, вместо врага, край одеяла, а задними начинаю мелко и яростно это одеяло пинать, давая выход своим чувствам и показывая хозяину, что я с ним сделаю, как только схвачу. Тут он, наконец, меня хватает, но на этот раз я успеваю впиться в его руку зубами, а потом - также как до этого одеяло - держу ее передними лапами и пинаю задними. О, как мне очень хочется впиться в его руку зубами и полоснуть ее когтями как следует! Но тогда он тут же бросит со мной играть, а то еще и отлупит. Когда я была совсем молодой, то редкая игра обходилась без драки. Теперь я научилась сдерживаться, хотя и не всегда мне это удается. Чтобы не испытывать свою судьбу, я выпускаю руку и, сердито фыркая, отталкиваю ее от себя задними лапами – подальше от соблазна. Хозяин поворачивается и отходит. Я соскакиваю с кровати, догоняю и трусь об его ноги, показывая, что это только игра, и что я с ним дружу. Он нагибается и коротко проводит рукой по моей спинке, показывая, что он тоже дружит со мной, и что мы на этот раз не поссорились. Но играть он больше не хочет.
Когда сдержаться в драке мне не удается, и я получаю нашлепку, хозяйка бросается мне на выручку, отнимает меня и, намазывая потом хозяину царапины чем-то с очень резким запахом, ругает его, а он все показывает на меня, якобы это я виновата.
Если игры кончаются руганью или нашлепкой, то я отсиживаюсь какое-то время за диваном, после чего начинаю осторожно выглядывать оттуда одним глазом, чтобы понять можно уже выходить или еще нет. Если же нам удается разойтись мирно, то я сижу потом посреди комнаты, приходя в себя и время от времени громко и гневно отфыркиваясь.
Как-то раз я необычайно долго ждала, ждала хозяина в прихожей, а он, раздевшись, стал что-то говорить и говорить хозяйке, не обращая на меня никакого внимания. Я подала голос, напоминая о себе – не смотрят. Я кричу громче – не слышат. Тогда я знаю верное средство – надо вскочить на спинку дивана и начать яростно драть его когтями, глядя на них из-подлобья. Ну, конечно, вот тут они, наконец, бросают говорить, оба разом оборачиваются и с криками бросаются на меня. Я рванула, прижав уши, рассчитывая на погоню. А моя задача быстро удрать хотя бы недалеко – они не погонятся, потому что знают, что это я нарочно. Но ловить меня не стали, а только наругали и вообще в наказание играть со мной в этот вечер не стали, чем меня очень расстроили – я сидела на полу в прихожей и огорченно жмурилась.
Иногда я играю сама с собой – ношусь по квартире, воображая, что за мной кто-то гонится. При этом на паркетном полу меня заносит на поворотах, я падаю, не переставая в падении бежать, потом вскакиваю и мчусь дальше, прижимая уши назад, чтобы слышать погоню. Влетая в спальню, я прыгаю на ковер, что висит на стене над кроватью, в несколько скачков, впиваясь в него всеми четырьмя лапами одновременно, долетаю до самого верха, замираю там и издаю ртом в сторону потолка какой-то непонятный мне самой, никогда не произносимый ни при каких других обстоятельствах щелчок. Потом падаю с самого верха вниз на кровать опять на все четыре лапы сразу.

Отдохнув и придя в себя, я пытаюсь еще поиграть с хозяином, но его уже зовут на кухню ужинать. Я иду следом за ним. Они садятся за стол. Теперь орать бесполезно – пока не наедятся, не встанут. Чтобы как-то скоротать время, я подхожу к своей миске и доедаю то, что там осталось. Потом залезаю на подоконник и целюсь оттуда запрыгнуть на холодильник. На холодильнике сидеть нельзя, но очень интересно: он стоит около стола, и оттуда хорошо видно все, что у хозяев на столе и сами едящие хозяева тоже хорошо видны. Меня оттуда гоняют и даже шлепают за это, но я все равно лазаю. Тут кто кого пересилит, и кто первый сдастся. Если они упрутся (как было со столом), и мне надоест их битье, то я отстану от холодильника, а если им надоест меня без толку лупить, то они отстанут, и я смогу сидеть на холодильнике, когда захочу. Пока еще между нами этот вопрос не решен, и, видя, что я демонстративно целюсь на холодильник, они начинают на меня кричать. Я не обращаю внимания, но и не прыгаю пока, чтобы они немного устали. Когда они устают и замолкают, я запрыгиваю на холодильник. Крики опять возобновляются. Я сжимаюсь в жалкий комочек, показывая, что я понимаю свою вину (наглости они не любят), но не слезаю. Вставать им на этот раз лень, и они отстают от меня. Тогда я ложусь поудобнее и, свесив голову и одну лапу вниз, наблюдаю за ними.
Вот они, наконец, встают, и хозяин идет в комнату, посидеть на диване. Но играть он больше не хочет. Я немного сижу на полу, глядя ему в глаза, а потом иду в прихожую, где у меня есть своя игрушка. Там я нахожу свернутый хозяевами из «золотинки» шарик и вяло гоняю его лапами из угла в угол. Иногда эта игра увлекает меня, но сейчас, после боя с живым противником – не интересно. Тогда я пытаюсь усложнить себе задачу: беру шарик в зубы, несу его к порогу и опускаю в ботинок хозяина. Шарик закатывается внутрь и его теперь не видно. Вот теперь другое дело. Я засовываю в ботинок обе передние лапы и пытаюсь на ощупь там его изловить и достать. Я слышу только шорох внутри и воображаю себе, что там мышь. Наконец мне удается выудить шарик, я несу его в зубах на ковер, и чтобы придушить дичь несколько раз глубоко впиваюсь в него зубами - теперь не убежит!
Но после этого с шариком играть уже не возможно – он становится плоской лепешкой и не катится. Я теряю к нему всякий интерес и иду отдохнуть. Хозяева сидят, не двигаясь, на диване перед телевизором. Я вяло слоняюсь по комнате, заглядываю во все углы, пытаясь найти себе занятие. В узкой щели под диваном далеко в глубине поблескивает большой, хороший шарик из «золотинки», который я туда когда-то закатила («запсодила», как говорит хозяйка). Я пытаюсь его оттуда достать, ложусь на пол, засовываю лапу так далеко, как только могу, и шарю там наугад. Ничего. Тогда я встаю и ору на хозяев, чтобы помогли. Они долго спорят, кому из них вставать, потом хозяин с проклятиями поднимается с дивана, берет длинную линейку, которую они специально для этой цели завели и держат на столе, засовывает ее в щель под диваном, шарит там – я хожу около, тоже заглядывая со всех сторон под диван и болея за них – и щелчком выбивает злополучный шарик прямо на меня. В одно касание я радостно отбиваю шарик лапой назад под диван, чтоб он его снова оттуда достал. Но он не хочет так играть, возмущенно ругается и снова садится на свой диван. Слегка поныв, я ухожу и возвращаюсь с веревочкой в зубах. Подхожу к одному, к другому, пытаясь поймать их взгляд, но они не смотрят на меня и делают вид, что не видят. Тогда я кладу веревочку прямо на ноги хозяину. Он берет ее и перекладывает на ноги хозяйке. Но та поднимает ноги на диван, и веревочка остается лежать на полу недвижимой.
Я опять в тоске слоняюсь по комнате, потом сажусь около дивана, долго и мрачно там сижу, злоба так и распирает меня, требуя выхода наружу. Наконец, я не выдерживаю, встаю и коротко и сильно кусаю лежащую на подлокотнике дивана руку хозяина и отскакиваю. Он быстро, молча нагибается, и я стрелой вылетаю из комнаты. Как раз вовремя – вслед мне летит его тапок и с грохотом ударяется в дверь, где я только что пронеслась. Я в панике ищу, где спрятаться. Но погони, кажется, нет. Некоторое время я отсиживаюсь в темноте, потом осторожно подхожу к дверному проему, сажусь в тени и чуть выглядывая из-за двери, одним глазом наблюдаю за обстановкой в комнате. Там с виду все спокойно. Меня явно заметили, но драться, вроде бы, не собираются. Сидеть так скучно, и я пробую рискнуть и зайти помириться. Тихо вхожу, приближаюсь к хозяину и без звука прислоняюсь телом к его ноге. Он не нагибается меня погладить, но и не отталкивает. Тогда я запрыгиваю к нему на колени и сразу там ложусь, чтобы не дать ему время подумать. Чуть погодя, он уже гладит меня – он же чувствует свою вину и знает, за что я его укусила.
Если перед ужином со мной хорошо поиграли, то я не пристаю больше с играми, а иду за хозяевами в большую комнату, тоже посидеть вместе с ними на диване. Когда хозяин идет в комнату, где диван, сначала один, а хозяйка задерживается на кухне, то я сажусь в коридоре на углу, откуда могу наблюдать за ними обоими – одним глазом за хозяином, а другим за хозяйкой. Когда хозяйка, наконец, проходит мимо меня в комнату и тоже садится на диван, я выжидаю для приличия еще некоторое время и только потом с независимым видом вхожу к ним и останавливаюсь в дверях, выбирая, к кому залезть на колени. Они замирают в ожидании моего выбора.
Хозяина я выбираю чаще, потому что хозяйка просто гладит меня у себя на коленях, и только хозяин знает, где и как нужно еще почесать шейку и за ушком. Когда, понежившись и помурлыкав в ответ на ласку, я засыпаю на коленях, то сидят они, почти не шевелясь, чтобы не разбудить меня – знают, что я этого не люблю. Если вдруг им нужно зачем-то встать, то меня берут на руки и перекладывают на теплое, насиженное место на диване как можно бережнее, и все равно я бываю недовольна – могу в сердцах и укусить хозяйскую руку, чтоб не повадно было. Хозяйка обычно пытается, переложить меня не на диван, а на колени к хозяину, приговаривая ласково и боязливо: «Не сердись, Марфик - с ручек на ручки не считается…». Но я все равно выказываю свое неудовольствие, хотя и не кусаюсь в этом случае. Иногда я остаюсь там, где меня положили, хотя и лежу с недовольным видом, но чаще всего бескомпромиссно слезаю на пол или даже демонстративно ухожу, ни на кого не глядя. Хозяин при этом как-то не выдержал и накричал на меня: «Что ты выпендриваешься?! Ты всего лишь кошка с хвостом и в шкурке!» Я слов этих не знаю, но чувствовала тогда, что меня очень сильно оскорбляют, и гневно дергала и хвостом и шкуркой в ответ.
Если же меня не снимают с коленей, то от долгого лежания мне рано или поздно самой становится жарко, и я слезаю и лежу на полу у хозяйских ног, остываю. Потом иду на кухню. Просто так. Сама не знаю, зачем. Стою на пороге в раздумье: чем бы тут заняться? Потом потихоньку залезаю на стол и обнюхиваю по очереди все, что там лежит. Но ничего съестного не нахожу. Ложка в пустом стакане предательски звякает, когда я нечаянно задеваю за нее. Из гостиной немедленно раздается топот, и в дверях с криками появляется хозяйка. Сейчас будет показательная порка. Можно убежать, но я спрыгиваю со стола, бросаюсь к ее ногам и прижимаюсь к ним всем телом, сжавшись в беззащитный комочек, как будто ища защиты у нее от нее самой. Нужно очень сильно провиниться, чтобы это не сработало. Но вообще то, она, если и шлепает меня, то, хотя и с громкими криками и замахивается сильно, но бьет не больно. Я ее, поэтому, не боюсь и кусаю чаще. А вот у хозяина рука тяжелая. Шлепнет раз, потом долго чувствуется.
Хозяйка, оставив меня в покое, идет в ванную комнату, запирается там и чем-то шуршит – наверное, играет во что-то. Я сижу напротив двери и напряженно вглядываюсь в щель под нею. Но там ничего не видно. Тогда я ложусь на пол и засовываю в щель лапу с растопыренными когтями – дальше, дальше. Ничего не видя, я ловлю в воздухе – пусто. Но вдруг – есть! Одной когтей я что-то зацепляю и тяну, тяну к себе. Тяжело, не сорвалось бы. Я перехватываю наугад и теперь уже держу крепче – всей когтистой пятерней – и тяну. Но в щель оно не пролазит. Застревает. Я стервенею и начинаю драть на себя обеими лапами из-под двери то, что там застряло. Но тут из ванной раздается гневный голос хозяйки. Она ругается и отнимает у меня добычу. Я сажусь и коротко облизываю раскалившийся в пылу борьбы нос. Вот так всегда. Куда теперь? Сижу, остываю.
Скоро шум в ванной стихает, и после короткой возни выходит хозяйка. Она что-то громко говорит мне, еще ругается, но сама уже смеется. Я нежно трусь об ее ноги, и мы идем в спальню. И, правда. Давно пора спать. Хозяева укладываются в кровать, и я с ними. Хотя у меня есть свой коврик у батареи, но сплю я только в кровати с хозяйкой в обнимку. Я спала бы и с хозяином, но он не разрешает. Поэтому хозяйке достается за обоих. Я ложусь головой на подушку и обязательно лицом к лицу с хозяйкой. А когда хозяйка во сне переворачивается на другой бок, я крадучись – я же понимающий кот - вылезаю из-под одеяла, по подушке обхожу вокруг ее головы, снова деликатно залезаю под одеяло и укладываюсь на подушке, как заброшенный кот, за ее спиной я не согласна. Хозяйка хотя опять лицом к лицу с нею – спать и просыпается от этой возни, но терпит - она уже привыкла. Несколько раз за ночь я встаю и иду на кухню перекусить. Если хозяйка с вечера забывала отмыть миску, то ночью я сначала съедаю всю свежую еду, а уже под утро упорно пытаюсь отгрызть присохшие кусочки, настойчиво гремя в ночной тишине своей миской по полу.
- Марфик! – сквозь сон укоризненно окликает меня хозяйка. Но я не обращаю внимания. Потом я оставляю, наконец, миску в покое и возвращаюсь под одеяло, дыша в лицо хозяйке рыбой. При этом я еще вытягиваю все четыре лапы вперед и упираю их холодные после кафельного кухонного пола кожаные подушечки в теплое тело хозяйки, чтобы отогреть. Хозяйка привычно терпит. Но когда, согревшись, наконец, я от блаженства начинаю ласково перебирать ее тело передними лапками с выпущенными слегка коготками, хозяйка не выдерживает и снимает с себя мои лапы. Я не обижаюсь, но мурлыкать перестаю.
Я встаю ночью не только чтобы поесть, но и просто посидеть одной в темноте. Если при этом кто-то из хозяев, случаем, тоже встает и, не зажигая свет, бредет в темноте по коридору, то я негромко подаю голос при его приближении – после стольких лет совместной жизни я уже знаю, что хозяева в темноте не видят и могут наступить на меня, если их вовремя не предупредить, что я тут у них под ногами.

Когда хозяева завели ребенка – девочку – я сначала не поняла. От принесенного в дом свертка исходил незнакомый запах, и доносились какие-то странные слабые звуки. Я резво запрыгнула на кровать, где положили сверток, чтобы понюхать поближе, и замерла на полпути в неудобной позе, не закончив начатого шага. Потом медленно и с неодобрительным выражением лица развернулась и ушла в дальний угол, где долго сидела, молча и расстроено жмурясь. Предчувствия не обманули меня – долго-долго мне, кошке с чувствительным слухом, пришлось терпеть сначала громкий плач и крики, а потом – непредсказуемые движения ребенка. Впрочем, пары ответных ударов лапой по руке было достаточно, чтобы отучить и на всю оставшуюся жизнь привить уважение к своей персоне. Правда, копируя хозяев, ребенок все равно то и дело пытался погладить меня, но я тут же показывала ему «козью морду», демонстративно отходила, не обращая внимания на окрики хозяев. Бить ее лапой мне не разрешали, поэтому я иногда в воспитательных целях лупила ее, когда никого рядом не было. Но хозяева почему-то все равно потом узнавали об этом и ругали меня. И только спустя много, много времени, когда девочка стала почти похожа на человека, я признала ее за ровню и за существо, с которым можно общаться, как с хозяевами. Когда я впервые неожиданно для себя самой забралась к ребенку на колени и улеглась там, все так и замерли потрясенные. А ребенок в оцепенении от оказанной ему чести долго-долго сидел, не шевелясь, пока я не проснулась и сама не слезла.

В молодости у меня тоже были котята – два раза по пять штук каждый раз. Накануне первых родов я целый день ходила по квартире, в поисках места. Хозяйка постелила мне в гостиной, где я выбрала. Но на другой день после родов зачем-то перенесла мою новую постель вместе с моими котятами на кухню. Я то считала, что котята должны жить там, где родились, и по одному перетаскала их всех за шкирку назад в гостиную. Котят снова вынесли на кухню, а дверь в гостиную закрыли. Но я не сдавалась: я подтащила одного котенка к закрытой двери и попыталась открыть ее двумя доступными мне способами: поддеть дверь снизу лапой и потянуть на себя либо, когда это не получилось, протиснутся в дверную щель, толкая дверь лбом от себя. Но дверь никак не поддавалась ни туда, ни сюда. Тогда я прыгнула с котенком в зубах на ручку двери, потому что видела, как хозяева, чтобы открыть дверь, брались за эту ручку и толкали ее. Дверь не поддалась, и я с грохотом упала на пол. Слепой котенок при этом выпал у меня изо рта. Я подобрала его и снова прыгнула на ручку двери. Хозяева испугались и перенесли котят в спальню, постелив нам на полу у кровати. Со второго захода я согласилась на этот вариант и улеглась с котятами на новом месте. Но под утро я по старой привычке запрыгнула на кровать к хозяйке под одеяло, оставив котят на полу. Согревшись под одеялом, я вылезла и стала носить котят к хозяйке, а хозяйка брала и складывала их назад на подстилку у кровати на полу. Наконец, я сдалась и осталась с котятами внизу, а потом, если и приходила, то лежала и грелась одна. Но когда через две недели у котят открылись глаза, я залезла на кровать и оттуда негромко и призывно им мыркнула. Самый лобастый и сильный из них, мальчик, пошел на мой зов, вцепился маленькими острыми коготками в свисавший с кровати край одеяла и полез наверх. За ним полезли и остальные. Хозяйка сквозь сон, почти не открывая глаз, нащупывала их по звуку еще на подъеме, отдирала по-детски цепкие коготки от пододеяльника и сбрасывала на пол. А потом выгнала с кровати и меня.
Котят скоро всех раздали, а я целую неделю потом отсыпалась, наслаждаясь вновь обретенным покоем.

Вот такая моя жизнь.

Юрий Цветков

Уважаемый посетитель, Вы зашли на сайт как незарегистрированный пользователь.
Мы рекомендуем Вам зарегистрироваться либо войти на сайт под своим именем.

Комментарии:

Оставить комментарий
Информация
Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии к данной публикации.